На краю апокалипсиса. О книге Александра Гогуна «Продуманное светопреставление. Как Сталин готовил Третью мировую войну»

Сразу хочу оговориться: наименее удачной мне представляется вводная глава книги, посвященная 1920-1930-м гг. Автор, на мой взгляд, несколько выпрямляет ситуацию, когда в качестве отправной точки для советского движения в Заполярье берет туруханские впечатления ссыльного Сталина. По мнению исследователя, советское освоение Арктики изначально свидетельствовало преимущественно об антиамериканском векторе сталинской политики — вопреки тому, что в те же годы антиамериканская позиция всячески скрадывалась в пропаганде. Ведь именно Соединенные Штаты, сменив после 1933 г. германских специалистов, наиболее продуктивно помогали милитаризации Советского Союза.

Но Америка станет главной, пусть и отдаленной во всех смыслах, целью Сталина сразу после Второй мировой. Наступление на Аляску готовилось им и со стороны Северного Ледовитого океана, и из северо-восточной Азии. Уже к концу 1947 на Чукотку и Курилы перебрасывается 14 ударная армия генерала Олешева. Для ее снабжения и вообще для вторжения на Аляску зэки строят трагически знаменитую «мёртвую дорогу»: Инта-Салехард-Игарка. В мае 1950 проводятся учения «Север-5», отрабатываются высадки и сражения на льду, причем огромное внимание уделяется арктической авиации. На прицеле — Гренландия.

Весной 1948 организуются испытания химического (и, видимо, бактериологического) оружия. С лета составляются подробные топографические карты Аляски, Канады и даже Тихоокеанского побережья Америки. В том же 1948-м маршал Голованов — доверенное лицо и креатура вождя — инициирует создание дальней стратегической авиации. Наращиваются и ВМФ (включая ледоколы), и ВВС, которые становятся мощнее американских. За один только 1953 год в Арктику, подчеркивает автор, было доставлено грузов в 11 раз больше, чем перевезено сквозь Северный морской путь за два предыдущих десятилетия.

Параллельно СССР участвует в политических интригах на Востоке — то, что Гогун определяет как Drang nach Osten. В Китае Советский Союз поочерёдно поддерживает Гоминьдан и маоистов — с упором на помощь коммунистам. В конце 1940-х, а особенно с начала 1950-х Сталин при посредстве Мао стимулирует повстанческую деятельность в Индокитае, Индонезии и в самой Индии: идет подрыв господства Британии и Нидерландов, а во Вьетнаме — Франции. Любопытно, что во время и после конфликта Индии с Пакистаном он ратует «за целостность» Индии, требуя сохранить в ее составе также Бангладеш с прибавлением Цейлона. Тут, мне кажется, заслуживает дополнительного внимания контрастная разнородность сталинской политической стратегии: ведь в то же самое время на оккупированных им Балканах он, напротив, энергично разъединяет страны — вспомним историю с решительно забракованным им проектом Балканской федерации.

Второй этап Холодной войны на Дальнем Востоке сопряжен с подготовкой Корейской войны и укреплением коммунистического Китая. Все, что происходит в эти поздние сталинские годы, служит репетицией Третьей мировой, включая, естественно, и саму Корейскую войну 1950-1952 гг. Одновременно идет невероятное нарастание советской мощи на западном направлении — при том, что

Сталин успешно домогается у будущих противников различных преференций для своего режима, включая добытое им авансом уже в 1945 право на вето в будущем Совбезе будущей ООН.

Кстати, в её состав Сталин чудесным образом сумел включить, помимо самого СССР в целом, также Украину и Белоруссию (о чём Гогун почему-то не упоминает).

В мае 1945 года Сталин денонсировал советско-турецкий договор о дружбе и нейтралитете — за год до окончания срока (а за полгода до того он выселил из Грузии турок-месхетинцев.) К нападению на Турцию — а потом на титовскую Югославию — Сталин будет энергично готовиться в Болгарии, с помощью марионеточной местной армии.

И вновь военно-политический эпос, изложенный Гогуном, подтверждается для меня личными воспоминаниями. Вот одно из них. В 1970-х часто посещавший Израиль, ныне покойный Юрий Чикарлеев, член редакции «Посева», поведал мне, как он сбежал где-то в августе 1945 из Советской армии, размещенной в Болгарии, в соседнюю Грецию, где его по распоряжению Москвы искали тамошние коммунисты (беглеца спрятали у себя белоэмигранты, а затем он добрался до Марселя и записался в Иностранный легион, воевал во Вьетнаме). Чикарлеев сказал мне, что несмотря на окончание войны, нейтральная в прошлом Болгария была запружена советскими войсками.

В первые же послевоенные годы форсировалась советизация покоренной Восточной Европы. Но она была только подготовкой к запланированному светопреставлению. В 1950-1951 гг. Сталин одобрил захват Тибета китайской коммунистической армией — открывался путь на Индию. А 8 апреля 1950 г. советский истребитель безнаказанно сбил над Балтикой американский морской патрульный самолет — погибло десять человек. Именно тогда, в апреле 1950-го, по Москве поползли слухи о скорой и неминуемой войне с Америкой. Советская пресса нагнетала антиамериканский психоз.

Но, спрашивается, откуда в разоренной войной державе нашлись колоссальные средства, потребные для ее безостановочного и всеохватного перевооружения — от Дальней стратегической авиации до гигантского ВМФ? Их выкачивали как из порабощенных стран, так и из собственного населения.

Стоимость заводского оборудования и ценного имущества, вывезенного Советами из Германии и Восточной Европы, в денежном эквиваленте равнялось помощи, оказанной Западной Европе по плану Маршалла.

Всячески поощрялось и прямое ограбление местного населения — не в одной лишь Германии, а по всей освобожденной от немцев территории. Автор приводит польское проклятье: «Чтоб тебя немцы захватили, а русские освободили!». К этому пожеланию и к приведенному им польскому анекдоту о «тяжелых» — башенных — часах, которые с трудом тащит советский солдат, могу от себя прибавить немецкий анекдот послевоенного времени. К немцу-часовщику заходит советский солдат, вынимает из кармана будильник: «Сделай мне из этих больших часов десять маленьких!» А вот загадка тех лет: «Какие ошибки совершил Сталин во время войны? — Только две: показал Ивану Европу и показал Европе Ивана».

К самым ужасающим разделам книги относится ее третья глава: «Манечку съели — Ванечку засолим», с подзаголовком «Красная каннибалономика», — повествующая о новом и целенаправленном Голодоморе, устроенным Сталиным в 1946-1947 гг., — и тоже ради накопления средств для грядущей войны. Число умерших как от самого голода, так и от сопутствующих ему болезней, составило тогда два миллиона (в общей сложности голод затронул порядка сто миллионов человек).

Зерно шло на экспорт, как раньше, в период Голодомора, а 4 июня 1947 года вышел указ об уголовной ответственности «за хищения городского и личного имущества». Естественно, в народе мгновенно пробудились воспоминания о знаменитом «указе о колосках» (закон «семь восьмых»), принятом за 15 лет до того. Мальчишкой я приятельствовал с бывшим зэком по имени Алексей Момот, и тот с рассказал мне, как в 1947 за кражу катушки ниток посадили на 25 лет его друга--фронтовика, старшего сержанта, прошедшего всю войну в пехоте. Прокурор написал: «Похитил 300 метров пошивочного материала». Власть усердно спаивала население относительно дешевой водкой, травило его никотином — все это было утешением, бегством от беспросветной, немыслимой нищеты. Из выживших советских граждан выкачивались в специально устроенных скупочных пунктах все те ценности, которые они привезли в качестве трофеев.

Но государство отбирало и деньги посредством всевозможных поборов, грабительской денежной реформы и дважды проведенных «госзаймов». В два эти приема верховный упырь высосал из подданных 40 млрд рублей. Тогдашний анекдот: «На теле погибшего не обнаружено никаких знаков насилия, кроме облигаций Госзайма».

При этом непрерывно росло богатство людоедского государства — на костях зэков и вымирающего населения: «У нас был огромный золотой запас, — с гордостью свидетельствовал пенсионер Вячнслав Молотов, — и металла было столько, что не продавали на мировом рынке, боясь обесценивания». Зачем же тогда, спрашивается, кремлевский Кащей его неустанно копил? Ведь Великобритания весь свой запас во время ВМВ истратила именно на то, чтобы прокормить свое население.

Зато вместо термина «голодающие» использовался деликатный эвфемизм — «дистрофики». Думаю, отсюда и пошли садистские анекдоты о дистрофиках, дожившие до 1960-1970-х гг. Когда же власть в 1951-52 гг. пошла на некоторые послабления в деревнях, крестьян обложили непомерным «зверевским» налогом, немыслимом ни при каком крепостном праве: это были налоги на курицу, на дерево и пр. Пшеницу закупали у населения по 1 копейке за килограмм, а продавали ему же по цене в 31 копейку.

Во всех свободных странах, отмечает Гогун, после войны экономический уровень повышался — в СССР он искусственно убавлялся. Иными словами, громадное усиление государства шло за счет обнищания и дальнейшего порабощения его подданных.

Когда же, по замыслу Сталина, должна была разразиться Третья мировая? В книге даты варьируются: то 1954, то 1955. Последняя цифра подтверждается и некоторыми известными мне свидетельствами. Имеются, однако, и данные о том, что стареющий Сталин надумал сместить дату своей тотальный агрессии на более раннее время — на 1953 год.

Признаки грядущей антизападной политики Москвы наметились уже вскоре после Сталинграда — в 1943 году, когда в деятельности цензуры и отчасти в печати началась борьба с «низкопоклонством». После войны и особенно со второй половины 1940-х ей предстоит бурно расцвести в советской пропаганде.

Как и прежде, перед войной Сталин готовил чистки и массовые репрессии, только на сей раз он прибегнул к приёмам и методам, почти напрямую совпадающими с гитлеровскими. Должен заметить, что достаточно прозрачная гитлеризация советского антисемитизма — отдельная тема, еще ожидающая исследователя.

Главными этапами на этом пути, как мне представляется, стали борьба с «космополитизмом», затеянная с начала 1949 г., — кампания, которая в самой своей риторике и ряде подробностей выдавала прямую зависимость от поверженного национал-социализма; затем расстрел Еврейского антифашистского комитета в августе 1952, пражский процесс «сионистов» в ноябре 1952-го (одиннадцать повешенных за помощь Израилю, производившуюся ранее по указанию самого Сталина), и, наконец, Дело врачей, начатое 13 января 1953-го.

К числу очевидных недостатков капитального в остальном исследования Гогуна следует отнести именно то обстоятельство, что он тщательно обходит эту, важнейшую, по моему убеждению, сторону дела (впрочем, соответствующая тенденция просматривается и в его предыдущих работах). Более того, в самом начале книги он безапелляционно называет «мифом» подготовку Сталина к депортации советских евреев — следуя тут известной негативной позиции Геннадия Костырченко. Как ни странно, обоих исследователей совершенно не смущает тот факт, что все заседания сталинского политбюро, а затем президиума по этому вопросу до сих пор полностью засекречены. Да, согласен Костырченко, сталинского письменного распоряжения об этой массовой депортации мы не видели. Но ведь точно так же никто никогда не видел и письменного приказа Гитлера об уничтожении евреев. Когда на читательской встрече с Костырченко я привел это возражение, он уклонился от ответа.

Решительное отрицание Гогуном нового Холокоста как-то не вяжется со сталинской практикой полугеноцидной депортации других народов, начатой еще до ВМВ и в ее разгаре — не только на Кавказе, но и в Крыму. (Кстати, в последнем случае коренное население Гогун называет, вопреки традиции, не «крымскими татарами», а «крымскими турками» — видимо, в согласии с пантюркистскими тенденциями Эрдогана.) Более того, из воспоминаний Хрущёва мы знали, что Сталин замышлял и массовую депортацию украинцев, огромную по масштабам, однако не решился на нее вследствие молчаливого сопротивления со стороны его прислужников в самом политбюро. Спрашивается, почему евреи не могли стать одним из таких народов — разве что с перспективой их полного истребления? Ведь сам же автор справедливо указывает, что «вообще все сталинские депортации народов СССР, начиная с 1943 года, были вызваны подготовкой новой войны». Применительно к евреям, судя по ряду прямых или косвенных свидетельств такого рода, речь шла даже не о депортации, а об уничтожении — отчасти еще в пути к месту высылки, отчасти прямо на месте.

Здесь я позволю себе, пусть совсем вкратце, сослаться на свидетельства о готовящейся депортации, в том числе опубликованные в начале 2000-х в израильской газете «Вести» знакомыми, пережившими эту эпоху. Семья будущего врача Анны Козловской (Гроссман) после войны проживала в Вильнюсе, где ее отец-адвокат пользовался расположением Суслова — того самого, который, среди прочего, проводил чистку стран Балтии. Вскоре после начала Дела врачей (объявленного, как уже говорилось, 13 января 1953 года) Суслов вызвал его к себе и предложил ему поскорее спрятать дочь в каком-нибудь глухом литовском селе: «Поймите, всех евреев ждет высылка». Другие вспоминали, как в их московские квартиры наведывался местный милиционер — и пояснял: «Скоро сюда вселится моя семья, а вас, евреев, из Москвы вышвырнут». Другой мой добрый знакомый, известный диссидент Анатолий Якобсон, знавший об этих милицейских планах, рассказывал, как они с другом, таким же мальчишкой, раздобыли автомат-шмайсер и пистолет (тогда это было еще возможно) и построили укрепление на чердаке, загородившись мешками с песком: «Живыми они нас не возьмут!».

С большой долей уверенности можно утверждать: готовившиеся публичные казни «врачей-убийц» и последующая депортация евреев на смерть в Сибирь должны были стать прелюдией к нападению на свободный мир.

Собственно погромная кампания открыто начала разворачиваться с осени 1948 года, после скандальной истории с визитом Голдой Меир в московскую хоральную синагогу на празднование еврейского Нового года. С тех пор советская политика неизменно была нацелена если не на прямое уничтожение, то на поэтапное удушение еврейского государства. Тем не менее, когда в период Корейской кампании западные коммунисты, как напоминает Гогун, возгласили, что, если разразится «война народов», они будут сражаться на советской стороне, с таким же заявлением выступила не только израильская компартия, но и левое крыло Объединенной рабочей партии (МАПАМ): «Израильский пролетариат будет воевать против мирового империализма на стороне Советского Союза». Но это уже так, трагикомический постскриптум к рецензии.

За год, прошедший с момента её первой публикации, монография Гогуна увидела свет на четырёх языках и уже приобрела международное звучание: в декабре прошлого года автор представил её в парламенте Эстонии, а в мае этого года — в парламенте Литвы. Остаётся только порадоваться тому, что книга, не внесённая ни в какие списки крамолы или экстремизма, буквально на днях стала безопасно доступна тем, кому она, возможно, нужна больше, чем другим — жителям России.