Архитектор нового мира

Фрэнк Гери умер в Санта-Монике, где прожил почти половину долгой жизни, и где его невероятный собственный дом с асиммеричной «оранжереей», преломляющей солнечные лучи, и множеством непрямых углов навсегда останется достопримечательностью и объектом поклонения. Не в последнюю очередь благодаря этому дому, перестроенному из банального двускатного бунгало 1925 года, его владелец попал в 1980-м на обложку американского журнала Domus. Номер был посвящен молодым калифорнийским архитекторам, и хотя Гери перерос допустимый возраст — ему тогда исполнилось 52, — журнал не мог пройти мимо.

Здания как коллажи

Гери называют одним из столпов деконструктивизма. Так и есть, если понимать деконструктивизм как архитектуру, которая, по формулировке Жака Дерриды, конфликтует, развенчивает и упраздняет саму себя. Гери разбирал конструкцию на части и пересобирал её заново, сообщая не только новую форму, но, главное, меняя смысл и суть.

«Всегда открытый для экспериментов, он в то же время обладает уверенностью и зрелостью, которые, как и у Пикассо, не зависят ни от признания критиков, ни от его успехов, — говорилось в комментарии жюри Притцкеровской премии при вручении награды Фрэнку Гери. — Его buildings — это коллажи из пространств и материалов, позволяющих одновременно наслаждаться и театром, и закулисьем».

Аналогия с Пикассо не случайна и убедительна — архитектор и сам считал, что в его сооружениях много от искусства. «Наибольшее влияние на дизайн моих домов оказал Роберт Раушенберг», — признавался Гери, которого всю жизнь окружали художники, и Раушенберг, как и Клас Ольденбург, и Джаспер Джонсон, были в их числе.

Каждую постройку Фрэнка Гери, при очевидном функциональном удобстве, проще воспринимать не как здание, а как трёхмерную инсталляцию, часто созданную из неожиданных материалов, всегда поражающую нестандартными формами и несущую, как всякое хорошее современное искусство, идею. Так было с самого начала — стоит напомнить, что Pritzker Architecture Prize, главная премия, о которой может мечтать архитектор, была вручена Гери в 1989 году, когда ещё не были построены его самые поразительные и масштабные здания, принесшие главную славу — Музей Гуггенхайма (1997) в Бильбао, Художественный музей Вейсмана (1993) в Миннеаполисе, Концертный зал Уолта Диснея (2003) в Лос-Анджелесе, здание Фонда Louis Vuitton (2014) в Париже.

Не было ещё в то время обнимающихся парных цилиндров «Танцующего дома» (1996) в Праге — офиса голландской страховой компании Nationale-Nederlanden, воспринятого жителями поначалу в штыки. Только Вацлаву Гавелу оказалось под силу убедить горожан в привлекательности здания, со временем заслужившего любовное прозвище «Джинджер и Фред».

Не было тогда и комплекса Новой Таможни (1999) в Дюссельдорфе, на берегу Рейна, когда-то занятом грязным металлургическим производством. Изначально предполагалось, что строить там будет Заха Хадид — имя, которое в списке деконструктивистов всегда упоминается вместе с именем Гери. По каким-то причинам её проект отменился, и строил он. Покрыв центральное здание комплекса (из трёх, стоящих рядом) гнутыми стальными пластинами, таким образом, чтобы стены напоминали колеблющуюся на ветру мятую ткань, он покрасил соседние два здания, сложенные из антропоморфных секций, в красно-кирпичный и белый. Они смотрятся в это стоящее посередине кривое зеркало и вместе с ним образуют ансамбль, который уже четверть века воспринимается как городской символ.

Но всё это возникло позже, а к моменту присуждения премии — первой, но одной из многих в жизни Гери, отмеченного всеми архитектурными регалиями, — даже в планах ещё не существовало одного из самых великих его сооружений — Центра здоровья мозга Лу Руво (2009) в Лас-Вегасе. Гери долго отказывался его строить, а когда построил, здание вызвало вал возмущений и было названо «безудержно скульптурным». Выросшие в XX столетии, критики Гери не были готовы к наступлению XXI века, который он и олицетворяет. Этот центр — безусловный шедевр, даже на фотографиях вызывающий тактильные ощущения. Поделенный на две секции — традиционную функциональную, почти скрытую снаружи, и вторую, со странно выпуклыми и вогнутыми стенами, в кажущемся беспорядке нагроможденными друг на друга, он намекает на параллели с двумя полушариями мозга. Имел ли это в виду автор, трудно сказать, но это единое пространство, как всегда у Гери, с одной стороны, отражающее его фантазии, а с другой, имеющее чёткое утилитарное ядро.

После Лу Руво, в 2011-м, Гери построит на Манхэттене Башню Бикмана — 76-этажный небоскреб с волнообразными стенами, вдохновленными ниспадающими складками одежды в скульптурах Бернини. А в 2013-м — Музей Биологического разнообразия (Biomuseo) в Панаме, откуда родом Берта, вторая жена архитектора. Гери возведет Biomuseo на полуострове, когда-то занятом американской военной базой.

Крыша из красных, желтых, синих, находящих друг на друга, пересекающихся и параллельных плоскостей, — наверное, самое многоцветное произведение архитектора, всегда большее внимание уделявшего форме, чем цвету. Но и тут почерк Гери опознает каждый, кто видел хотя бы на картинках прославленный музей в Бильбао, обеспечивший старому городу небывалый приток туристов и за пару лет принесший в казну 400 миллионов евро.

Музей в Бильбао с «натянутыми» ветром «парусами», делающими его похожим на фантастический парусник и скрывающими внутри белый куб экспозиционного пространства, принадлежало к числу самых любимых автором. Только в отличие от кровли в Панаме, «паруса» в Бильбао, сияющие матовым блеском, сделаны не из доступных материалов, а из титана. Отрывая филиал в Европе, Музей Гуггенхайма мог себе такое позволить. И помимо прочего, дорогой в обычной жизни титан был в те годы, благодаря щедрому демпингу из бывшего СССР, относительно дёшев.

Вообще же, при немыслимой дороговизне многих объектов Гери — а стоимость и музея в Бильбао, и Концертного зала Диснея в Лос-Анджелесе в разы превышала первоначальную смету, — именно дешёвые, самые распространённые, не предназначенные для высокой архитектуры материалы были особенно любимы Гэри. Сетка-рабица, использованная в его собственной резиденции, банальная фанера, бумага, которую он стал применять в строительстве задолго до знаменитого японца Шигеру Бана. При том, что архитектура — сверхдорогое удовольствие, профессиональные устремления и амбиции Фрэнка Гери не лежали в плоскости роскоши и больших денег. Он был именно художник и изобретатель. И не только в профессии, но в жизни его деньги возникли совсем не сразу — в какой-то степени он стал архитектором не потому что, а вопреки.

Gehry вместо Goldberg

Появившийся на свет 28 февраля 1929 года в Торонто Эфраим Оуэн Гольдберг, как звали при рождении Фрэнка Гери, происходил из еврейской семьи более чем скромного достатка. Отец, ровесник века Ирвинг Гольдберг, сын бруклинских эмигрантов из Российской Империи, владел магазином торговых и игровых автоматов, позволявшим разве что сводить концы с концами. Сына его на творчество вдохновляла мама, в девичестве Сэйди Тельма Капланская (позже Каплан), родившаяся в Лодзи, успевшая в молодые годы поиграть в театре на идише и открывшая ребенку мир искусства. Дед по матери владел хозяйственной лавкой, и из обрезков продававшейся в ней фанеры бабушка Лия строила с внуком сказочные города. В поисках лучшего места семья пыталась переезжать в границах Канады, но столкнувшись в очередной раз с местным антисемитизмом, решила эмигрировать. Фрэнку, как его звали с детства, — Эфраимом он помнил себя только во время бар-мицвы, — исполнилось 18, когда Гольдберги перебрались в Южную Калифорнию. Но денег на образование не было.

Занимаясь в бесплатных студиях, будущий архитектор пристрастился к керамике, и в том, что он делал на занятиях, и в работах его учителя чувствовалось влияние японского минимализма, проникавшего в послевоенные годы в Америку. Это как раз то, что останется у Гери на всю жизнь. Отсюда возникнет и привычка соединять несоединимое — хрупкие элементы с грубыми конструкциями, нежное с брутальным, и неприятие им симметрии и «правильных» форм, свидетельствующих о завершенности объекта. Но если все закончено — не к чему стремиться. А Фрэнку Гери всегда был интереснее процесс, чем результат.

Он перепробовал множество занятий, даже грузовик водил. Окончил в Лос-Анджелесе городской колледж. Вспомнив бабушкины опыты, записался на курсы архитектуры. В 1954-м, отучившись на архитектурном факультете Университета Южной Калифорнии, сменил имя — под давлением очередной волны послевоенного антисемитизма и под влиянием практичной первой жены. Придумал фамилию Gehry вместо Goldberg, чтобы сохранить почти неизменной подпись. Пошел в армию и два года спустя, обретя, по закону о военнослужащих, право бесплатно продолжить образование, поступил в аспирантуру Гарварда.

Поступил он, правда, на градостроительство, а не на архитектуру, и слишком поздно поняв ошибку — отделение градостроительства готовило скорее управленцев, добился права посещать интересовавшие его занятия вольнослушателем. Но в конце концов и аспирантуру бросил, по идеологическим соображениям. Гери, как и его семья, придерживался левых взглядов (но просьба не путать левых романтиков образца 1950-х с нынешними агрессивными адептами левой идеи). Помня о социальной ответственности архитектуры, он отказался участвовать в обсуждении некоего секретного проекта, к которому был приглашен университетским преподавателем. Речь шла о дворце ещё не свергнутого кубинского диктатора Батисты. Покинув Гарвард, архитектор отправился в собственное плавание.

Картонная мебель

Компания Easy Edges, которая занималась производством мебели из прессованного картона, — первый самостоятельный бизнес Фрэнка Гери, принесший ему солидные деньги. Успеху весьма поспособствовал Ричард Соломон, создавший знаменитую ныне компанию по продвижению брендов. Не Гери нанял Соломона, но Соломон, раскрутивший много прославленных марок, выбирал самых достойные. Идея со стульями и креслами, «сложенными» из многократно изогнутой многослойной ленты прессованного гофрокартона, показалась Соломону перспективной.

Это было уже мощное производство, когда Гери соскочил с привычных рельсов, решив вернуться к архитектуре. Он вернулся в Лос-Анджелес, чтобы работать в Victor Gruen Associates, где стажировался, ещё учась в университете. И в 1957 году вместе с другом и партнером Грегом Уолшем спроектировал первый частный дом — для соседа Мелвина Дэвида («Хижину Дэвида»), площадью 190 м2. В этом доме уже было всё, что со временем станет маркировать стиль Гери: вынесенные наружу балки, асимметрия, много стекла.

В 1961 году Гери отправился в Париж — увидеть мир и здания Ле Корбюзье, поработать. И вернувшись через год, он открыл, наконец, собственную практику в Лос-Анджелесе, которую в 1967-м назвал Frank Gehry and Associates (с 2001 года — Gehry Partners). Все его первые заказы были связаны с Южной Калифорнией, и, конечно, главной удачей стала та самая собственная резиденция архитектора в Санта-Монике — дом, купленный в 1977-м и кардинально видоизмененный.

В этот дом Фрэнк Гери вложил и доходы от Easy Edges, проданной в итоге 1980-м немецкому мебельному гиганту Vitra. Вроде бы Vitra даже оставила в ассортименте некоторые дизайнерсие изобретения Гери, но роман их в любом случае тогда не закончился. И белоснежный музей Vitra в городке Вайль-ам-Рейн, с вынесенной наружу винтовой лестницей и напоминающий оригами, достроенный в 1989 году, наверняка стал одним из тех объектов, что заработали автору Pritzker Architecture Prize.

Рыба как символ и источник света

Не то чтобы Гери никогда больше не занимался предметами обстановки и дизайна — напротив, со временем он стал делать световые скульптуры. Эти рыбы, осьминоги и аллигаторы, выполняли роль светильников, не утрачивая статуса искусства. В 1986-м, разрабатывая интерьер ресторана Rebecca’s в Венеции (Калифорнийской), он поместил туда не только гигантские деревья, но и подобные скульптуры. Светящиеся рыбы висят и в его доме. Вообще, рыбы — любимый мотив Гери, напоминание о живых карпах, которых по четвергам покупала в Торонто бабушка, и он с ними играл, пока не пора было делать к шаббату гефилте фиш.

Облик золотистой рыбы обрела исполинская скульптура, венчающая Олимпийский павильон в Барселоне, где в 1992 году прошла Олимпиада. Эта рыбина из узких листов позолоченной стали стала революционной и в карьере Фрэнка Гери, и в архитектуре в принципе. Это был его первый объект, чья стоимость не вылезла за рамки бюджета, хотя даже сооружение макета долго не давалось подрядчику. При известной нелюбви архитектора к компьютеру, его команда вынуждена была обратиться к 3D-проектированию, ещё не вошедшему в моду. Его использовали только в аэрокосмической отрасли, а тут был павильон. Но выхода не было — имевшие в то время хождение компьютерные программы были рассчитаны на прямоугольную сетку и с фантазиями Гэри были не совместимы.

Так появился новый софт — программа Catya, позволяющая рассчитывать всё. Даже музей в Бильбао, что до сих пор кажется невероятным. Даже «пламенеющий на солнце» Концертный зал Уолта Диснея в Лос-Анджелесе, давший повод автором «Симпсонов» снять серию, посвященную Гери — The Seven-Beer Snitch или, в русской варсии, «Тюремную крысу».

В мультфильме идея здания рождается у Гери из скомканного листа бумаги, что в его случае похоже на правду, особенно если изучить его наброски. Будь то эскиз музея в Бильбао, или башни Luma (2021) для Центра искусства в Арле, где изгибы стальных стен напоминают мазки Ван Гога, или эскиз всё того же Фонда Louis Vuitton, издали напоминающего — кого же? — конечно, рыбу, с торчащими в стороны плавниками и вздыбленной чешуей из полупрозрачного стекла. Рыба, которая открывается взгляду по мере приближения к ней и меняет не только Булонский лес вокруг. Ибо «нет ничего нового в том, что архитектура может повлиять на место, иногда трансформировать его, — как говорил Фрэнк Гери. — Архитектура и искусство способны преобразить и человека, возможно, даже кого-то спасти».